Бауэр Ирина Васильевна –

 Бауэр Ирина Васильевна

Биография:  Бауэр Ирина Васильевна

 Бауэр Ирина Васильевна по образованию архитектор, математик. Занимается преподавательской деятельностью.

Член Союза  Писателей ДНР и ЛНР (Донецк, Луганск), Межрегионального союза писателей (МСП).

В период с 2014 по 2016 г. — волонтер гуманитарного штаба «Поможем», задача которого – спасать человеческие жизни жителей Донбасса.

Участвовала в литературно-художественных выставках «Осколки» 1997 г., «Два портрета» 1999 г. с циклом стихов.

Член Союза немецких литераторов  Украины  г. Николаев.

Автор книги прозы и стихов  «Тата».

Журнал «Крещатик» — рассказ «Труба Фрица».

Сетевой литературный проект «Донецк, я люблю тебя!».

Лауреат литературного фестиваля „Камбала“ 2012 г. Номинация «Проза» «Слепая звезда».

Лауреат I премии в номинации «Поэзия» VI Всеукраинского песенно-поэтического фестиваля «Город Дружбы приглашает» 2013 г.

Международный альманах «Литературная Губерния».

Участник проекта «Литературные встречи / МГП-Израиль».

Литературный альманах «Без границ», Израиль, рассказ «Перманент».

Книга «Время Донбасса», которая номинирована на премию Международного литературно-медийного конкурса имени Олеся Бузины.

Художественно-публицистический альманах «Литературный факел» Москва 2015 г. с циклом стихов и рассказов. 

Победитель  2-го Всероссийского ежегодного литературного конкурса „ГЕРОИ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ“ 2016 г.

Журнал «Лиффт» Москва №3 2016г.

Литературно-художественный альманах «Территория слова»  2016 г. союза писателей России Луганской писательской организации им. В.И. Даля.

Журнал «Русское поле»  «Рассказы о войне» Москва 2017г.

Литературно-художественный журнал «Гостиная» США 2017г.
Альманах «Выбор Донбасса», 2017 г.
„Музы наши дружны“,  художественно-поэтическая выставка, Донецк, 2017 г.

Журнал «Берега», Калиниград, 2017.
Журнал «Петровский мост», Липецк, 2017.

Журнал «Артбухта», 2017
«Петербургская газета», Санкт-Петербург, 2017г.
Фестиваль «Русский стиль2017», Номинация проза «Стильное перо».
Журнала „Гостиный Дворъ“, Оренбург, 2017 г.
Сборник «Крымское приключение» 2018 – 2019г.
Призёр VIII Международного литературного конкурса, посвящённого памяти писателя К.М. Симонова, в номинации «Малая проза», Беларусь. 2018 г.
Газета «Новый горизонт», 2018 г.
Журнал « Огни над Бией» 2019г.
Альманах «Пушкина 30а» 2019г.
Газета «Новый горизонт», 2018 г.

Книга «Бунт угля» 2019

Главный редактор журнала « Сундук» 2019

Сборник «Надежда счастья» 2019г.

Поэтический сборник «Автография» 2019

Журнал « Северный Альбион» 2020г.

 Электронный адрес: bauer@i.ua
Телефон: 0990032479, 0713613960
Соц. сети: https://www.facebook.com/profile.php?id=100005949696491&ref=bookmarks

Магдалиновка

Как только не называли люди буфет, маленький и деловитый, на железнодорожной станции Магдалиновка! Военный клуб, мишкин дом, Люськин корабль. Буфет славился на весь шахтёрский посёлок витриной с механическим плюшевым медведем, благодаря наличию тайного механизма опилочный зверь, особенно по утрам, отчаянно ревел перед восторженной детворой, ритмично поднимая лапки, опрокидывал стакан за стаканом томатный сок. А по вечерам баловался янтарным пивом под тугие удары бильярдных шаров.

Наша память сродни расплывчатому хмелю, блуждая в жилах, растёт градусной диаграммой, пенится, теснится, сопровождая каждый глоток воспоминаний резким выходом отработанной жизни. А может это поезда, пролетая через Магдалиновку, уносят из закоулков прожитые годы?  Магдалиновка слыла местом магическим, полным чудес. И Лёша знал об этом.

Лёша, так звали шестилетнего пацанёнка, каждый день встречал отца после смены.  И пока фыркал, и отплёвывал сладкую водицу утруждённый, мозолистый шахтёр, купаясь в бочке, Лёшка по приказу матери молниеносно поливал в огороде рассаду. Мысленно упрекая отца за то, что тот слишком медленно разжёвывал мясистую кожицу запечённого гуся, поскуливал от нетерпения. Надевая чесучовый белый костюм, отец сосредоточенно ковырял спичкой в зубах и, наконец, взяв сына за руку, отправлялся через балку на станцию.

Волшебство начиналось сразу, как только Лёша переступал порог буфета. Аромат свежих опилок, рассыпанных на полу, напоминал хвойный лес. Смешивался с приторным благоуханием конфет, лимонных вафель и пивного хмеля, дурманил привкусом счастья. 

− А вот и Лёшка! − невысокий рябой парень в танкистском шлеме похлопывал мальчика по плечу. – Пришёл, дружбан.

− Дядя Валёк! – радовался Леша.

− Валёк, как дела? Шлем башку не давит? – гудели в буфете шахтёры.

− Держи, пацанёнок, − Валёк доставал из кармана петушка на палочке, старательно обтирал о рукав, протягивал Лёшке.

Валёк работал запальщиком на шахте. Его уважали за добродушный нрав, но более всего за техническую жилку, он безошибочно определял на слух сбой в любом механизме шахтного оборудования, чуял метан, не раз спасая жизнь работягам. Шахтёры подтрунивали над танкистским шлемом, с которым Валёк не расставался ни зимой, ни летом. Он не снимал его никогда.

− Шо у тебя под шлемом богатство спрятано? – расспрашивала плечистая ламповщица Галя.

Частенько после смены задерживалась она, сидя на лавке, с любопытством наблюдала за Вальком, ремонтировавшим какой-то мудрёный механизм. Лущила семечки, призывным смехом отвечая на шутки проходивших мимо шахтёров и тогда из её глаз сыпались искры, обжигая Валька желанием любить.

 – За поцелуй расскажу.

И однажды впервые за несколько лет жизни на посёлке Валёк добился своего. Ламповщица Галя, сгорая от любопытства, поддалась соблазну, переспала с Вальком. Заглянув под шлем спящего Валька, девушка быстро разочаровалась, Валёк оказался не тем, кого она заманивала в мужья. К весне на восстановление шахт в Донбасс вербовалась молодежь, приезжие пополняли ряды неженатого народонаселения, у шахтёрок вновь появился вкус к танцам и свиданиям.

Галочка всё чаще бегала на поиски счастья в синематограф, упиваясь трофейной любовью.

− Всё, − решил Валёк. – От ламповщиц одни неприятности.

А тут ещё заезжий военком приподнял завесу тайны. Оказалось, что Валёк горел в танке на Курской дуге. Военком, мужик бывалый, перештопанный вдоль и поперек сам удивлялся, как тот мог выжить после ранения несовместимого с жизнью.

Валёк, захмелев, тихонько бубнил себе под нос:

− Болтун проклятый! Куды ж мне шлем снимать, когда голова мёрзнет. Череп-то снесло.

И понесло Валька от одной вдовы к другой, пока очередь не дошла до поварихи шахтной столовой Клавдии, женщины мягкотелой, как блины на кефире, лет под сорок. В чём-то их судьбы оказались схожими. Валёк на себе испробовал горящий танк, а Клава вела борьбу за красоту, безжалостно сжигая перекисью волосы. Химическая завивка, по мнению Клавы, способна очаровать Валька. Наносила на щёки румяна в несколько слоёв, к вечеру покрываясь пятнами от дешёвой косметики. Война съела всех, кого любила и ждала Клава. Рядом подросли красивые и молодые, превратившись из подростков военного времени в послевоенных красавиц.

Бабочку всегда тянет на красивый цветок, а мужчину к красивой женщине. Неважно как сложатся их отношения в будущем, тяга к красоте первична. И в этом Клавдия усматривала трагедию рано постаревшей женщины. Она считала себя некрасивой, одинокой, но оказалось, что больше всего нужной Вальку.

− Валёк, вечно ты вляпаешься в историю. – шутили шахтёры, потягивая пивко, − Клава добрая, работящая, только в возрасте у вас большая дистанция.

− Шоб вы понимали, охламоны, − басил Валёк. – Каждый день я называю Клавочку красавицей, хвалю её причёску и этого достаточно для счастья.

В дальнем углу помещения располагалась стойка за которой стояла буфетчица тётя Люся, высокая грузная женщина с большим животом и жесткими как у солдата чёрными усиками. В шутку горняки называли её капитаншей «пьяного» корабля. На голове Люси –  Люсьен сиял накрахмаленный белый колпак высотой в чуть ли не в полметра. Завидев Лёшу, тётя Люся оживлялась. Выражение «сурьёзности» на лице сходило мгновенно, уступая место ласковой слезливости.

Прибытие пива в буфет дело не шуточное. Это целый ритуал, да ещё какой! В помещение вкатывали дубовые бочки, оставляя след мощных железных обручей на опилках. Выбить пробку, чтобы затем вставить в отверстие пивной насос с изогнутой металлической ручкой доверялось только Вальку и значит в первую очередь бокал пива доставался именно ему по негласному закону Магдалиновки.

Разношёрстный люд томился в ожидании. Застиранные гимнастёрки соседствовали с чесучой, шахтёрский китель с ватником, шинели с габардиновым плащом. Как заходящее солнце бросает на землю последний красочный луч, так и люди рассеивали между собой семена одних и тех же разговоров. Дымили махрой и папиросами, терпеливо слушали собеседника, отхлёбывая счастье из бокала. Оно казалось огромным, неисчерпаемым, способным истребить тоску по чувству победы, которую испытал каждый из них. Так же быстро, как иссушался бокал пива, гасли жизни победителей. Получив в вассальную собственность долгожданную победу, они так и не сумели ею попользоваться.

Разгорячившись, Валёк сбрасывал тяжёлый промасленный ватник и тогда наступало самое интересное. Лёша терпеливо ждал этого момента. С готовностью взбирался на колени к парню, чтобы сладостно вдохнуть запах сказочной вещицы. Всякий раз касаясь её, Лёша загадывал только одно желание, увидеть новогоднюю ёлку, украшенную игрушками. Маленькая жёлтая звёздочка на застиранной гимнастёрке Валька казалась Лёше сродни новогоднему чуду.

− Дядя Валёк, дай поиграть, − просил Лёша.

− Не наглей, − отец сурово грозил пальцем. – Ишь ты, сосунок, звездой Героя Советского Союза поиграть!

В этот момент Люсьен снимала с витрины пузатую коробку конфет и погладив крупной натруженной ладонью льняной чубчик Лёшки, приговаривала:

− Кушай на здоровье! Тю на них!

            Изводил он конфеты постепенно, совершая своеобразный обмен: мне конфетку, тебе, коробка, обёртки. Утомлённый, засыпал прямо за стойкой на тюфяке тёти Люси. По прошествии времени спрашиваю у Лёшки, Алексея Ивановича, солидного лысеющего мужчины, главного энергетика шахты «Восточная», что для него детство? Смеётся. Смущённо трёт пальцем переносицу. Говорит, что там в буфете он видел тех, кто двигал историю в вечность, тех, кто до конца даже не осознавал, что держал судьбу всего мира в солдатских заскорузлых руках.

            − Никогда и нигде так сладко я не спал как на Магдалиновке. − И так мне там было хорошо, − утверждал Алексей Иванович, жадно затягиваясь сигаретой.

Каждый вечер учитель немецкого, наш Яков Иванович в просоленной гимнастёрке, прихрамывая появлялся на станции.

 − Приветствую Пиквинский клуб в полном составе, − здоровался с завсегдатаями.

− Ну, Иваныч, как всегда ввернёт, − хохотали шахтёры. – Скажи по-простому, побухать зашёл.

− Если бы, − хитро щурился Яков Иванович. – По одиночке после такой страшной войны мы передохнем. Все живы?

Прав Варлам Шаламов, Колыма проморозила души людские. Но только не Якова Ивановича, нашего Яшеньки.  Удивительным образом душевная тупость, безразличие не прижились, не раскровенили шрамы без вины виноватого молоденького лейтенанта, а колымский холод и голод не превратили человека в трусливое животное. Раненым попав в плен, позже Яша искупал вину пред Родиной в местах, где мороз «обращал в лёд слюну на лету».

− Потеснитесь, ребята, − смеялся Яков Иванович, − выпьем за родину.

− А что для тебя родина, Яша? – вворачивал захмелевший Валёк.

− Моя женщина. Изнасиловали, оплевали враги. Я защищал её.

Поделившись бесценным опытом личной привязанности к небольшому шахтёрскому посёлку, во имя которого они горели в танках, умирали в окопах, управляли боевыми самолётами, дали Лёшке значительно больше, чем любая школьная педагогиня.

            Социологи называют время, в котором мы живём эпохой атоматизации. Мы одиноки, как атомы. Мы тонем в личном пространстве, живём каждый сам по себе, презирая тесноту толпы, несём как тиару на голове одиночество и прагматизм, градус которых зашкаливает на огромной планете. Прагматизм сродни палачу, разрушая иллюзии, оставляет в душе пустоту.

Внезапно в рядах собравшихся происходило оживление. Дверь распахивалась и двое крепких мужиков вносили на руках Сергея Черкасова.

− Принесли. Серёжа, Серёжа!

Он легенда посёлка, единственный кто до войны закончил Качинское лётное училище, приезжая на побывку поражал местных невест не только природной мужской красотой, но военной выправкой, мундиром с иголочки. Встречали его примерно так, как в своё время Юрия Гагарина: восторженно, весело, взволнованно. Такого всеобщего обожания не знал ни один из мужиков, трудившихся на шахте. Черкасов силой обладал нешуточной, но какой-то буйной и неуправляемой. Единственное, что держало его в рамках закона, так это армия. К началу войны он уже сопровождал Северные конвои в Мурманске в группе торпедоносцев, вылетая на перехват вражеских подлодок. Лётчиков называли смертниками, и они действительно гибли один за другим и только Черкасова смерть не жаловала. Ослепла или потеряла хватку. А может к всеобщему удовольствию земляков смерть и сама влюбилась в Сергея. Опекала, заботилась.

− Серёга, здорово! – слышалось со всех сторон.

− Какой человек! – Люсьениха, орудуя ручкой насоса спешно наполняла пузатый бокал.

− А помнишь, Серёга, как ты до войны здесь шары катал. Любо дорого смотреть. Ни одного промаха, точнёхонько в лузу, − оживлялся Валёк.

− Угомони Ленку, − наклонившись к Сергею, тихонько нашёптывал Лёшкин отец. – Начальника участка под выговор за аморалку подвела, теперь за парторга шахты взялась. У мужика двое детей. Красивая она у тебя, Серёга. Извиняй если шо не так ляпнул, но и стерва приличная. Мужиков, как орехи лущит.

Черкасов небритый, играя скулами, резко запускал пальцы в густоту засаленных волос, взъерошивал, глядя перед собой бессмысленными, сверкающими, точно у раненного зверя глазами. Придвинув, поданный бокал, пил медленно, не проронив ни слова.

Родители звали Еленой, подруги Леночкой, а классная руководительница, коммунистка Зоя Гавриловна, посвятившая жизнь нравственному воспитанию молодого поколения сурово окликала по фамилии Маркова. Стоило девочке надеть на школьный вечер мамину гипюровую кофточку, Зоя Гавриловна громогласно срамила, утверждая, что та нарочно «выставляет груди напоказ», демонстративно измеряла расстояние от подола юбки до колен. К восьмому классу как-то слишком быстро на глазах у всего посёлка она превратилась из угловатой девочки в белолицую красавицу с чистым, ярким взглядом глубоко посаженных зелёных глаз, тонкими чертами лица, густой шевелюрой бронзовых волос. К тому времени, когда Черкасов впервые увидел Леночку, она уже окончила школу, училась в медицинском училище. Приехав на каникулы к родителям по вечерам танцевала до одурения в доме культуры при шахте Ворошилова. В перерыве грызла яблоки, обсуждая с подругами парней.

За дворцом культуры в балке парни устроили ледяную горку. Леночка то и дело громко взвизгивала, от скорости с которой санки неслись вниз захватывало дух, встречный ветер обжигал лицо. Прижимая к губам мокрую варежку, всякий раз пугалась по-детски, когда подпрыгивала на ухабах. Посёлковые парни таскали за ней салазки наверх с раболепным удовольствием.

− Маркова, ты что творишь? – заплаканная Зоя Гавриловна, перехватила Леночку у горки.

− Катаюсь, −  хохоча ответила раскрасневшаяся от мороза и быстрой езды красавица.

− Чума, ты Маркова. Внук мой Петр отравился.

− А я тут при чём?

− Ты его бросила!

− Я ему ничего не обещала! Шли бы вы своей дорогой.

−  Уезжай отсюда по-хорошему, − разрыдалась Зоя Гавриловна.

− Вот ещё! – фыркнула Леночка и побежала на горку.

Когда в сумерках возвращалась домой, Черкасов подстерёг её у забора, притянул к себе, Леночка рассмеялась. Откинув голову, глядела, не отрывая глаз от Сергея, пульсировала в глазах маленькая чёрная точка, расходясь радужными кругами. «Ящерка», − подумал Черкасов. Через две недели скоропалительно отгуляв свадьбу, Сергей вернулся в Мурманск. А летом началась война.

− Ну, как он? – спрашивали у отца мужики.

− Переживает.

Черкасов, обхватив ладонями бокал отрешённо глядел в одну точку поверх притихших товарищей.

− Ещё не дозрел, − со знанием дела говорил Валёк. – Не захорошело.

Черкасов медленно отодвигая бокал, вдруг запел. В образовавшейся тишине его сильный, густой бас звучал страстно, мощно.

− Эх, дороги, пыль да туман…

Он не просто пел, он пропускал каждое слово через душу. За стойкой тихо всхлипывала большая Люсьен, многие плакали не от выпитого, а от чего-то такого, что и словами не выразишь!

− Да ну вас всех к чёрту! Усё моё нутро на дыбы поставили, − вопила большая Люсьен. – Идите уже все сюды. Каждому по бокалу пива за мой счёт. Помяните моего сыночка Лёшеньку при Берлине погибшего.

А Сергей пел так, точно искал противоядие недугу, что исподволь подтачивал остатки силы.  Она, сила, током ещё играла в его жилах, прожигая насквозь. Ему и сорока не стукнуло, а он уже угадал, что смерть предъявила счёт его независимой душе за личное долготерпение. Он не боялся, когда тонул, выпрыгнув из горящего самолёта, когда валялся по лазаретам, обыгрывая смерть в напёрстки.

 − Только баба может повалить такого мужика, − говорили на посёлке.

Черкасов многое прощал своей Леночке, всё то, что никогда никому не простил бы на войне. Он относился к предательству любимой с редкой терпеливостью. Всякий раз, когда она уходила к другому, он утверждал, что если не в этой жизни, то в будущей они непременно встретятся. Попахивало каким-то бредом в эпоху несокрушимого атеизма. Но Лена, нагулявшись всласть, возвращалась к мужу. В такие минуты он окончательно терял голову. Впрыгивал на табурет, затем на стол, Лена безропотно подходила, и он хлестал её по щекам. Легонько, потому что любил. В такие моменты она впадала в оцепенение, тугой пуповиной привязывает человека к человеку невидимая сила. И рад бы разъединить сцепленные пальцы, но снова и снова влечёт нас друг к другу. Брала руку мужа в свои ладони и долго, страстно целовала.

Особенно запало в душу Лёшке вымытое, чистое утро 9 мая 1955 года.  Лётчик Черкасов свежевыбритый, трезвый в кителе с иголочки требовал у жены немедленно привести «агрегат». Тщательно собирался на митинг по приглашению исполкома, таким серьёзным и сосредоточенным Леночка давно не видела мужа. К вечеру, ожидая возвращения Сергея, она выходила на дорогу и приставив щитком ладонь к глазам всматривалась в даль.

Праздник на посёлке гуляли долго и яростно. И вот наконец, как шутил Сергей, появлялся волшебный его, Черкасова, личный ковёр-самолёт. Он представлял собой тележку для безногих.

Валёк сколотил её из струганных, отшлифованных до блеска обаполов за которыми ходил не один месяц на лесной склад. Выбирал придирчиво, сторож Анисим брюзжал, требуя, чтобы тот угомонился и взял то, что дают, но Валёк был неумолим. Анисим объяснялся с Вальком междометьями, слов он не знал, а те, что помнил, забыл. Но в одном он оставался твёрд, Черкасов инвалид и место ему в интернате. Жену избивает, пенсии никакой, нахлебник, груб и дерзок, обозвал его, Анисима, хорьком. Разговор, как обычно заканчивался оплеухой, тем самым Валёк взбесил сторожа лесного склада.

− У, ты уж ты! Не того! А то я тебя того! – выкрикнул за секунду Анисим весь словарный запас.

Анисим что-то яростно промычал, но Валёк расшифровал проклятья за рукоприкладства. В сильном волнении Анисим залпом осушил бутылку водки и тут же, рухнув на обаполы, мгновенно уснул.

За поворотными колёсами в город отправили Якова Ивановича.

Валёк крепил их к сколоченным доскам, которые вначале покрасил, а затем оббил войлоком.

− Две мои ноги я оставил на память северному морю в Мурманске. Но зато взамен получил такую красоту, − грустно шутил Черкасов, поглаживая тележку.

− Мы тебя внизу шинелью замаскируем. Вроде как ноги будут.

Тогда я намного младше была Алексея Ивановича, он называл меня в разговоре то девушкой, то дочкой.

− Представь себе, девушка – басил Алексей Иванович, − высиненное майское небо и дорогу вдоль которой суетливо шумят молодые тополя. Черкасов, ловко отталкиваясь от земли зажатыми в руках деревянными утюжками движется по встречной полосе.

Чудится мне, как в лёгком мареве майских садов одурманенно пахнет первая клейкая зелень, смешивается с ароматом тюльпанов и сирени, которыми доверху завалена тележка. С орденов опадающий звон переливается в воздухе нимбом над головой кавалера всех мыслимых и немыслимых наград за мужество и отвагу. И в этом пылающем огне повязанных на шее сотен красных галстуков исходит от Сергея Черкасова сияние. Машины, как по мановению факира разъезжаются в разные стороны, уступив место движущейся по «встречке» тележке. Одна за другой легковушки и грузовики выстраиваются вдоль тротуара.

− Сегодня наш день, ребята! Победа! – кричит Черкасов, потрясая над головой утюжком.

Бывшие фронтовики, молодые ребята, не нюхавшие пороха, повзрослевшие дети страшной войны приветствуют Сергея на весь посёлок, на весь мир непрерывным автомобильным сигналом, который превращается в единый планетарный гуд.

− Ура! – разрывают посёлок лужённые глотки абсолютно счастливых, гордых в этот момент, в этой точке мира победителей.

Leave a Reply

Ваша адреса е-поште неће бити објављена. Неопходна поља су означена *